К вопросу о характере укреплений поселков приамурских племен середины XVII века и значении нанайского термина гасян.

(Cтатья публикуется без рисунков. Иллюстрации будут добавляться по мере их появления)

При описании военных действий на Амуре в ходе столкновений солонов, дауров и дючеров с маньчжурскими и, затем, и русскими военными отрядами становится небезынтересным характер укреплений поселков приамурских племен. По этому поводу существуют разные мнения, поэтому необходимо систематизировать имеющийся материал для всестороннего анализа проблемы. Прямым следствием этой работы может явиться уточнение подробностей русско-маньчжурских столкновений у Ачанска, Кумары и Албазина (1685[1]), опущенных или же по ряду причин затушеванных в документах и, как результат в будущем – воссоздание адекватной картины русско-маньчжурского противостояния в 1652-1689 гг.[2].

Этнолингвистическое и историко-географическое обоснование правомерности предпринятого исследования.

Племена, населявшие бассейн Амура к моменту проявления там первых отрядов казаков, представляло собой пестрый конгломерат племен, принадлежавший к различным подрасам монголоидной расы и сильно разнящийся в языковом и культурном отношении. Лишь часть из них – солоно-дауры[3] (с подгруппой гогули[4]) и дючеры[5] были не только оседлыми, но и дошли в своем развитии до стадии формирования раннефеодальных государств. Ученые до сих пор не пришли к единому мнению касательно языковой принадлежности этих племен.

Так, материалы С.В. Патканова, собранные в ходе переписи 1897 г., свидетельствуют, что при обследовании дауров, вернувшихся на Амур после заключения Нерчинского мирного договора в 1689 г. и оказавшихся после проведения разграничения с Китаем во второй половине XIX в. подданными Российской империи, было установлено, что «дауры – тунгусский народ манджурской группы»[6].

Однако Б.И. Панкратов, Г.В. Мелихов и Е.А. Кузьменков считают дауров потомками монголоязычных киданей, основываясь на том, что современные дауры говорят на очень архаичном монгольском диалекте, правда, с существенной долей тунгусо-маньчжурской лексики.

Тем не менее, и у этой гипотезы есть ряд слабых мест. В частности, нанайцы рода Бельды-Гэкэкэ имеют родовое предание, в котором говорится, что «жили они в то самое время на вершине Амура.. в то время они были соlо[7], имели коней… часть … стала спускаться вниз по Амуру на плотах… Когда коней у них не стало, они превратились в нанай – стали промышлять рыб и соболей»[8]. Ряд слов нанайского языка имеет монгольское происхождение: мэнгун (серебро), ган (сталь), гида (копье), хотон (город) и т.д. Причислять же нанайцев к монгольским народам абсолютно неправомерно[9].

В маньчжурском языке есть много заимствованных монгольских слов: аймань (аймак), битэши (писарь), цзаргучи (судья), морин (лошадь), олбо (ватная куртка или стеганый на вате доспех) и т.д. Монгольский язык также имеет ряд маньчжурских заимствований: амбань (сановник), бэйл (князь 2-й степени), хуаран (военный лагерь), возм. хольс [10] (выделанная рыбья кожа) и т.д.

Антропометрические показатели роднят солонов и дауров, в первую очередь, с  северной и южной группами тунгусо-маньчжурских народов, выделяя их из  окружающих монголов.

Следовательно, можно считать, что приамурские племена исторически находились на перекрестке сильнейших тунгусо-маньчжурского и монгольского взаимовлияний во всех отраслях жизни и деятельности, и их культура сочетает в себе элементы как собственно тунгусо-маньчжурской, так и монгольской культур. Причем провести четкую границу между этими элементами в настоящий момент представляется затруднительным.

Однако сам факт подобных взаимовлияний делает обоснованным применение данных монгольского языка для реконструкции типа фортификационных сооружений приамурских племен.

Соображения по фортификации даурских поселков.

В своих походах по Амуру казаки не могли не обратить внимания на характер расселения местного населения – от этого во многом зависел успех их молниеносных рейдов. Оказалось, что центрами мелких приамурских княжеств являются рубленные деревянные острожки с земляными валами, рвами, башнями и воротами (иногда ворота заменяли подлазом под стену). Г.Ф. Миллер обнаружил в бассейне верхнего течения р. Аргунь – месте исторического расселения даурских племен – остатки пяти укреплений, располагавшихся в гористой местности: «между притоками Аргуни, реками Ган и Хауль… на пространстве в 300 сажен остатки древнего четырехугольного укрепления – вал высотой в человеческий рост и ров; внутри первого укрепления была цитадель, в которой прежде находились строения также четырехугольной формы»[11]. Избрант Идес и Адам Бранд также отметили, что от Нерчинска до Аргунского острога было «множество старых, разрушенных укреплений в тунгусских долинах»[12].

Однако эти укрепления, хотя и были существенной преградой для немногочисленных даурских или дючерских дружин враждебных родов, но они не могли служить для защиты от хорошо организованных и оснащенных современной осадной техникой сначала маньчжурских (походы 1629, 1635, 1636, 1638-1640, 1643 годов), а затем и казачьих отрядов. Размеры острожков не позволяли укрыться в них многочисленным гарнизонам [13], а характер укреплений – противостоять артиллерии, камнеметам[14] и осадным приспособлениям, заимствованным маньчжурами из китайского арсенала.

Так, в 1639 г. в ходе сражения у селения Гуалар маньчжуры, силами, насчитывавшими до 2 чалэ (полков) [15], разгромили отряд солоно-дауров численностью 500 человек[16]. При этом, описывая штурм маньчжурами другого селения – Дудачэнь, авторы «Тайцзун шилу» упоминают, что маньчжурам пришлось заготовить много леса для производства осадных работ[17].

При штурме Якса в 1640 г. маньчжуры подожгли зажигательными стрелами башню южных ворот, что помогло решить исход битвы. Это свидетельствует о том, что укрепления солонских и даурских селений все же представляли собой достаточно серьезную преграду для войск, не имевших артиллерии или мощных камнеметов.

Условия местности не позволяли подтянуть на театр боевых действий мощные орудия и большие камнеметы по причине отсутствия дорог, приспособленных для движения колесного транспорта. Недаром И.Ю. Москвитин, докладывая о результатах своего похода, считал, что отправляемым на завоевание Амура войскам надо придать всего 10 малых пушек весом в 2 пуда, которые можно было переносить на руках – иначе транспортировка артиллерии стала бы одним из главных препятствий для действий отряда. Однако калибр таких орудий, как правило, составлял не более 26-42 мм. [18] при весе чугунного[19] ядра около 0,072 – 0,302 кг.[20] Это косвенно свидетельствует о том, что основной линией обороны даурских и солонских острогов были именно частоколы из не связанных между собой бревен, возведенные на гребне окружающего поселение вала. Против таких стен, защищавших обороняющихся, в первую очередь, от воздействия стрел противника, было особенно эффективно «огненное нападение», которое с успехом применяли маньчжуры.

Рис.1 (щелкните для увеличения). Пушка фоланьцзя пао. 1789 г. Вес 38 кг., калибр 26 мм., длина ствола 78,2 см.

Следовательно, строившиеся до начала широкомасштабного вторжения в Приамурье с юга и с севера вооруженных огнестрельным оружием достаточно крупных (по региональным меркам) армий, укрепления были призваны выдержать исключительно осаду со стороны небольших отрядов воинов, вооруженных, по преимуществу луками и холодным оружием.

Поскольку военные действия между местными племенами происходили, главным образом, из-за того, что «побуждали их женщины, властолюбие и всякие домовые вещи и уборы» [21], то штурмующие обычно не сжигали вражеских укреплений и домов [22], и стремились захватить врагов в плен, чтобы использовать их в качестве рабов [23].

Поселения местных племен, как правило, располагались в устьях рек, причем в большинстве поселений имелось два выхода – один к реке, другой к тайге. Поэтому и нападения на селение могли происходить как со стороны реки или озера, так и со стороны поля. Авторы «Истории и культуры нанайцев» утверждают, что «амурские поселения нанайцев никаких защитных сооружений не имели»[24], но это сообщение является анахронизмом.

Исходя из приведенных выше примеров, можно утверждать, что в XVII в. большинство приамурских селений имело 2 ворот, из которых одни служили для выхода к берегу, на котором располагалась пристань, а вторые – для выхода в тайгу и/или к пашням. Следовательно, и штурмовать такие селения, в первую очередь, стремились со стороны ворот[25]. Поэтому местное население выработало специфическую форму оборонительных сооружений, аналоги которых под названием панвольсон (букв. «полулунная крепость») были широко распространены в Приморье, Дунбэе[26] и Северной Корее еще со времен существования там государств Пуё и Когурё. Суть подобных оборонительных сооружений сводилась к тому, что укрепления возводили на крутом речном мысу, постепенно понижавшемся в сторону поля. Перешеек перегораживали стеной и отгороженное пространство использовали в качестве укреплений при нашествии неприятеля.

О содержании термина гасян.

Рассмотрев все вышеизложенное, мы можем смело утверждать, что у нанайских племен имелись укрепленные поселки типа панвольсон, именуемые гасян [27].

В целом, все нанайские поселения классифицировались по принципу количества населения: от 20 до 100 человек – ихон, от 100 до 1000 человек – гасян, от 1000 и более человек – бируэн. По утверждению авторов «Историии культуры нанайцев», укрепленные поселения назывались хотон.

Однако следует заметить, что монгольским словом хотон (город) обозначались равнинные крепости, прямоугольные в планировке, восходящие к китайской  традиции. Так, например, укрепления деревни Фукэцзинь на р. Сунгари имели вид квадрата со стороной 576 м. (1 китайский ли). Стены имели вид земляных или глиняных валов с пущенным по гребню частоколом или плетнем для укрытия воинов от стрел. Перед валом располагался ров. Земля, вынутая при сооружении рва,использовалась при насыпке вала. Схожим по плану является Иволгинское городище в Бурятии, где укрепленная часть поселения имела вид неправильного прямоугольника 300 на 400 м., ориентированная одной стеной вдоль берега реки[28].

Укрепленные поселения, обнесенные стенами и расположенные на холмах, обозначались маньчжурским словом куарани (букв. «военный лагерь»). Обычно так именовались поселения выселенных в середине 1650-х годов с Амура солонов и дауров, расселенных маньчжурским правительством в бассейнах Нонни-улы и Аргуни. Б.И. Панкратов приводит более 100 названий даурских населенных пунктов, которые содержат в себе в качестве родового определения поселения иероглиф тун,передающий смысл маньчжурского слова куарани.

Однако, по сообщениям казаков, дючерские городки имели, как правило, «юрт по 60 и больше в каждом»[29], тем самым относясь к классу гасян.Селения эти располагались, по словам казаков И.Ю. Москвитина, следующим образом: «и те натканы[30] живут у Ламы[31], промежду рек, в стрелке»[32]. Подобное расположение селений было настолько характерным для предков нанайцев, что они даже называли себя бира гуруни, т.е. «речные роды». Малознакомые с огромной разрушительной силой огнестрельного оружия и надеявшиеся на свои укрепленные поселки, они гордо заявляли казакам, что ясак давать не будут[33].

Что же представляли собой укрепленные поселения гасян?

По совокупности значений монгольского слова гацаа(н) (селение)[34] можно сделать вывод, что это слово обозначает укрепленный частоколом обрывистый речной мыс, который не обрывается отвесно в воду, а имеет узкую полосу суши вдоль воды, на которую можно вытащить лодку. Подняться в укрепленную часть можно только по узкой крутой тропинке, что делает приречную сторону практически неприступной. Со стороны поля частокол может быть усилен рогатками или надолбами, а в самом гасяне – находиться сторожевая вышка (маньчж. такту).

Рис.2. Нанайский лук.

Преодоление подобного препятствия для вооруженного луками отряда конницы или пехоты было очень сложной задачей, т.к. пущенные сверху вниз с вышки и стен стрелы поражали с большей силой, нежели те, которые могли пустить снизу вверх осаждающие[35]. Видимо, поэтому слово гацаа(н) приобрело в монгольском языке дополнительное значение «нелегко решаемая задача, проблема». Если поселением не удавалось овладеть «изгоном», то далее взять гасян в условиях ограниченной продовольственной базы становилось затруднительно.

Монгольская летопись XVII в. «Алтан Тобчи» повествует об одном таком случае: «Эсэн-тайши сказал: «Город чжурчжитов (чжурчжэней – прим. авт.) [расположен] на мысу, который похож на конскую грудь» Поэтому и не взял [этот город]»[36]. Однако недостаток продовольствия мог сыграть и на руку врагам. В вышеупомянутом случае Эсэн-тайши дождался, когда «народ из города ушел. «Нет такого закона, чтобы захватить этих людей», - было сказано. [Ойраты] перерезали их и бросили в озеро»[37].

В случае, если враг все же рисковал и шел на приступ, то атаку обычно начинали, скрытно сосредоточившись поблизости, ранним утром, когда караульные не так бдительны: «И марта в 24 день, на утреной зоре, сверх Амура реки славные ударила сила и ис прикрыта на город Ачанской[38], на нас, казаков, сила богдойская, все люди конные и куячные»[39]. Штурмующие стремились преодолеть поражаемое пространство и прорваться к самому частоколу, где при помощи пик [40] и арканов пытались преодолеть стену: «А богдойские люди знаменами стену городовую укрывали нашею»[41]. В случае, если преодолеть частокол таким способом не удавалось, то осаждающие начинали прорубать бревенчатые стены: «И у того нашего города вырубили они богдойские люди 3 звена стены сверху до земли»[42].

Рис.3. Штурм китайской крепости маньчжурами.

В случае же, если стена была пробита, и враг врывался на территорию гасяна, то при неблагоприятном для защитников исходе рукопашной гипотетически оставался шанс уцелеть, покинув гасян и уплыв по реке на лодках. В таком случае враг грабил и сжигал поселение, в которое редко возвращались его прежние обитатели[43].  Гасян превращался в сусу[44].

Заключение.

Слабость традиционных приамурских укреплений гасян против отрядов маньчжур и казаков, активно использовавших артиллерию и «огневое нападение», привела к тому, что, начиная с 1685 г. казаки, испытав на себе разрушительную силу маньчжурской артиллерии при бомбардировке Албазина, прекратили использовать укрепления, строившиеся по местному образцу[45] и рассчитанные на отражение внезапных набегов дауров и дючеров, но мало приспособленные для противостояния маньчжурским отрядам, имевшим артиллерию европейского образца[46].

С конца 1685 г. предпринимаются меры для перестройки укреплений Албазина на современный лад – стены новой крепости ставят уже в виде срубов, заполненных землей, обложенных дерном и обмазанных глиной[47]. Подобное деревоземляное укрепление гораздо лучше сопротивляется пушечным ядрам и практически неуязвимо для таранов. Нельзя взять его и «огневым нападением».

Наилучшим способом для взятия подобного укрепления является бомбардировка разрывными гранатами из мортир, но маньчжуры не имели орудий такого класса[48].

Рис.4. Обстрел Албазина. Китайский рисунок.

Возможно также применение подкопов и минирования стен, однако в условиях активного противодействия минной войне и эта мера теряет свою эффективность[49].

Со строительством фланкирующих башен эскаладирование стен становится очень рискованным предприятием, что, учитывая малую стойкость маньчжурских войск к потерям[50] и их постоянное стремление обойтись в бою малой кровью практически не дает возможности применить этот тактический прием.

Поэтому, учитывая, что соотношение сил казаков и маньчжур во время второй осады составляло примерно 1:3[51], следует считать, что маньчжуры применили наилучшую в подобных обстоятельствах тактику методических обстрелов, сочетающуюся с блокадой крепости[52].

Рис.5. щелкните для увеличения. Штурм Албазина. Европейская гравюра XVIII в.

Таким образом, в результате изменения военной ситуации на Амуре, потребовавшей существенной модернизации укреплений стратегически важных пунктов[53], традиционные укрепленные поселения местных племен, носившие у предков нанайцев название гасян[54], изжили себя. Переселяемые в бассейн рек Нонни-ула и Аргунь солоны и дауры были вынуждены применять китайские фортификационные методы для обеспечения безопасности своих поселений, выполнявших одновременно роль полосы укреплений от возможных вторжений со стороны России и Халхи, а оставшиеся на Амуре племена – отказаться от укрепления своих населенных пунктов в связи с тем, что они не могли обеспечить оборону от казачьих и маньчжурских отрядов.

Список использованной литературы.

Источники

1. Бичурин Н.Я. «Статистическое описание Китайской империи», М., «Восточный дом», 2002.
2. Избрант Идес, Адам Бранд «Записки о русском посольстве в Китай (1692-1695)», М., «Наука», 1967.
3. «Китайская военная стратегия», М., «Астрель», 2002.
4. Лубсан Данзан «Алтан Тобчи», М., «Наука», 1973.
5. «Халха Джирум», М., «Наука», 1965.
6. Цааджин бичиг», М. «Восточная литература», 1998.
7. Цеханская К.В. «Колумбы земли Руской», Хабаровск, Хабаровское книжное издательство, 1989.

   На русском языке

8. «Документы опровергают. Против фальсификации истории русско-китайских отношений», М.,«Мысль», 1982.
9. «История и культура нанайцев», С-Пб, «Наука», 2003.
10. «История и культура орочей», С-Пб, «Наука», 2001.
11. «Страны и народы Востока», вып. XXIX, Центр «Петербургское Востоковедение», С-Пб, 1998.
12. Александров В.А. «Россия на Дальневосточных рубежах (вторая половина XVII в.)», М., «Наука», 1969.
13. Берг Л.С. «Очерки по истории русских географических открытий», Москва- Ленинград, изд-во АН СССР, 1946.
14. Бокщанин А.А., Непомнин О.Е. «Лики Срединного царства», М., «Восточная литература»,2002.
15. <Внешняя политика государства Цин в XVII веке», Москва, «Наука», 1977.
16. Воробьев М.В. «Культура чжурчжэней и государства Цзинь», М., «Наука», 1983
17. Воробьев М,В. «Чжурчжэни и государство Цзинь», М., «Наука», 1975.
18. Крадин Н.Н. «Империя Хунну», М., «Логос», 2002.
19. Кузнецов В.С. «Нурхаци», Новосибирск, «Наука», 1985.
20. Кузнецов В.С. «От стен Новой Столицы до Великой Стены», Новосибирск, «Наука», 1987.
21. Литвинский Б.А. «Храм Окса», т.2, М., «Восточная литература», 2001.
22. Мелихов Г.В. «Маньчжуры на Северо-Востоке (XVII в.)», М., «Наука», 1974.
23. Мясников В.С. «Империя Цин и Русское государство в XVII веке», М., «Наука», 1980.
24. Попов И. М. «Россия и Китай: 300 лет на грани войны», М., «АСТ» «Астрель», 2004.
25. Разин Е.А. «История военного искусства», т.3, С-Пб, «Омега-Полигон», 1994.
26. Рерих Ю.Н. «Тибет и Центральная Азия», Самара, «Агни», 1999.
27. Утенков Д.М. «Открытие Сибири», М., издательская группа «Прогресс», «Пангея», 1998.
28. Школяр С.А. «Китайская доогнестрельная артиллерия», М., «Наука», 1980.
29. Шокарев Ю.В. «История оружия. Луки и арбалеты», М., «АСТ», «Астрель», 2001.
30. Яковлева П.Т. «Первый русско-китайский договор 1689 года», М., Издательство АН СССР, 1958.

    На корейском языке

31. Син Ню «Пукчоннок» (Записки о карательном походе на Север), Сеул, 1980, исследование и перевод на современный корейский язык Пак Тхэ Гын.
32. «Юккун панъмульгван торок» (Собрание Музея Корейской Армии), Сеул, изд-во Корейской Военной Академии, 1996.
33. Ли Джэ, Кан Сон Мун и др. «Хан минчжок чжончженъ са чхонънон» (Очерк военной истории Кореи), Кёхак Ёнгуса, Сеул, 1988.

    Справочная литература

34. Советский энциклопедический словарь, Москва, «Советская энциклопедия», 1987.
35. «Большой китайско-русский словарь», в 4-х томах, Москва, «Наука», 1983.
36. «Большой академический монгольско-русский словарь», Москва, “Academia”, 2001.

Наверх